Согласно отчёту Global Terrorism Index за 2024 год, исламистские группировки несут ответственность за основную долю террористических атак в мире — но при этом, по данным того же исследования, более 90% жертв этих атак сами являются мусульманами. Параллельно опросы Pew Research показывают: около 1,9 миллиарда мусульман во всём мире, и подавляющее большинство из них (по разным странам — от 81 до 96%) выражают негативное отношение к экстремистским организациям.
Это два числа, которые редко звучат вместе. Радикализм, прикрывающийся именем ислама, существует и убивает людей — это факт. И этот же радикализм отвергается основной массой мусульман — это тоже факт. Между этими двумя фактами есть огромное пространство, которое и нужно разобрать.
В этом посте — попытка честно ответить на вопрос: есть ли в исламе радикализм, откуда он берётся, как соотносится с самим вероучением и почему понятие “исламский терроризм” — это политическое, а не богословское явление. Без апологетики, без демонизации, по источникам.
Само слово “радикализм” размытое. В политологии его обычно используют для обозначения идеологий, отвергающих существующий социальный порядок и допускающих насильственные методы его изменения. Бывает левый радикализм, правый, националистический, религиозный.
В контексте мусульманского мира под “исламским радикализмом” обычно понимают несколько разных вещей: салафитский фундаментализм (стремление вернуться к практике первых поколений мусульман), политический исламизм (идея исламского государства), джихадистский экстремизм (легитимизация вооружённой борьбы против “неверных правительств”), и террористические сети вроде “Аль-Каиды” или ИГИЛ.
Это четыре разных феномена. Многие салафиты не политические, многие исламисты не насильственны, и большинство мусульман, поддерживающих идею исламского государства в принципе, отвергают террор. Смешивать их в одну кучу — типичная ошибка СМИ и часто политиков.
Один из самых частых аргументов — “в Коране есть аяты про убийство неверных”. Это правда — такие аяты есть. И тут важно посмотреть, как с ними работает классическая мусульманская традиция.
Коран — это не плоский текст, а корпус откровений, ниспосланных в течение 23 лет в конкретных исторических обстоятельствах. Аяты, разрешающие сражаться, появились в мединский период, после восьми лет преследований мусульман в Мекке, и они говорят о конкретных конфликтах с конкретными племенами — теми, кто нарушил договоры, напал первым, изгнал мусульман из домов.
Принцип контекста (асбаб ан-нузул — “обстоятельства ниспослания”) — это базовая категория классического тафсира. Любой профессиональный мусульманский учёный начинает работу с аятом не с буквального чтения, а с вопроса: когда это было ниспослано, в ответ на что, к кому обращено.
Параллельно в том же Коране — десятки аятов о милосердии, прощении, мире. Аят 2:256: “Нет принуждения в религии”. Аят 5:32: “Тот, кто убил человека не за душу и не за нечестие на земле, тот словно убил всех людей”. Аят 60:8: “Бог не запрещает вам быть добрыми и справедливыми с теми, кто не сражался с вами из-за религии”.
Извлекать одни аяты, игнорируя другие, — это не работа с источником, а его инструментализация. Так делают и радикалы, и враждебные исламу пропагандисты — методом они мало отличаются.
Полезно посмотреть, что происходило с радикализмом в самой ранней мусульманской истории. Через двадцать с небольшим лет после смерти Пророка ﷺ в общине возник первый радикальный раскол — движение хариджитов.
Хариджиты считали, что любой мусульманин, совершивший крупный грех, автоматически становится неверным, и его можно убивать. Они объявили неверным самого халифа Али — двоюродного брата и зятя Пророка ﷺ — и в итоге убили его.
Реакция остальной мусульманской общины была однозначной. Хариджитов считали отклонившимися, их доктрину опровергали ведущие учёные эпохи. От Пророка ﷺ передан хадис, описывающий подобных людей: “Они будут читать Коран, но он не пройдёт ниже их глоток. Они выйдут из религии, как стрела вылетает из тетивы”. Этот хадис цитируется во всех классических сборниках.
Это важный исторический момент. Шаблон “крайне буквалистское чтение текстов + объявление других мусульман неверными + легитимизация насилия против них” — это не нечто новое. Этот шаблон возник в первом столетии ислама, был тогда же определён как ересь и отвергался основным течением все четырнадцать веков. Современные джихадистские группировки во многом воспроизводят именно эту модель — и многие классические улемы прямо называют их “хариджитами наших дней”.
Слово джихад в арабском языке означает “усилие”, “старание”. В исламской традиции оно имеет несколько значений, и приравнивать его к вооружённой войне — серьёзное упрощение.
Классическая теология выделяет несколько форм джихада. Джихад ан-нафс — борьба с собственными страстями, эгоизмом, ленью, дурными склонностями. Эту форму классические учёные часто называли “великим джихадом”, опираясь на хадис, в котором Пророк ﷺ, возвращаясь с битвы, сказал: “Мы вернулись с малого джихада к великому — джихаду против собственной души”.
Джихад языком и пером — отстаивание правды, противостояние несправедливости через слово, аргумент, написание книг. Джихад имуществом — благотворительность, помощь нуждающимся. И только потом — джихад мечом, военный джихад, который в классическом фикхе обставлен очень жёсткими условиями.
Условия классического военного джихада: должен объявляться законной властью (не частными лицами), должен иметь оборонительный характер либо чёткую справедливую цель, не должны страдать гражданские (женщины, дети, старики, монахи в кельях, торговцы), не должны разрушаться храмы, посевы, источники воды. Эти условия зафиксированы Абу Бакром, первым халифом, в инструкциях полководцам, и подтверждены всеми классическими школами фикха.
Современный террор в принципе нарушает все эти условия. Поэтому подавляющее большинство современных мусульманских учёных — Аль-Азхар, ведущие муфтии Саудовской Аравии, Турции, Индонезии, Малайзии, России — единогласно квалифицируют атаки на гражданское население как преступление, а не джихад.
Чтобы понять, что такое современный джихадистский терроризм, нужно посмотреть на его историю. Это не явление, выросшее из классических исламских школ — это явление XX века с конкретной политической предысторией.
Корни уходят в антиколониальное сопротивление: распад Османского халифата в 1924 году, разделение мусульманских земель европейскими державами, создание государства Израиль, авторитарные режимы в постколониальных странах. Идеологические тексты Сейида Кутба, написанные в египетских тюрьмах в 1950-60-х, стали интеллектуальной базой для радикальных движений.
Афганская война 1979-89 годов превратила теорию в практику: США, Саудовская Аравия и Пакистан финансировали и обучали моджахедов для борьбы с СССР, и из этой инфраструктуры в 1988 году выросла “Аль-Каида”. ИГИЛ родился из американского вторжения в Ирак 2003 года и катастрофической дебаасификации, которая выкинула на улицу тысячи бывших офицеров иракской армии.
Это не мнение мусульманских апологетов — это консенсус серьёзной академической литературы. Книги вроде “The Looming Tower” Лоуренса Райта, “Black Flags” Джоби Уоррика, работы Оливье Руа и Жиля Кепеля показывают: современный джихадизм — это политический феномен с религиозной риторикой, а не религиозный феномен с политическим хвостом.
Если бы радикализм вытекал из ислама как такового, мы бы видели определённую картину: чем религиознее мусульманин, тем выше вероятность радикализации. Реальные данные показывают противоположное.
Исследование Марка Сейджмана (бывшего сотрудника ЦРУ, изучавшего биографии нескольких сотен джихадистов) показало: типичный западный джихадист — это молодой человек 18-30 лет, чаще всего иммигрант второго поколения, с низким уровнем религиозного образования, часто с криминальным прошлым, переживший острый кризис идентичности. Многие пришли к радикализму после периода личных проблем — развод, наркотики, тюрьма — и нашли в нём способ “переписать” биографию через героическую рамку.
Французский политолог Оливье Руа сформулировал это так: проблема не в “исламизации радикализма”, а в “радикализации ислама” — то есть радикалы приходят к экстремистским формам ислама как к удобной идеологической оболочке, а не вырастают из глубокого изучения религии и приходят к выводу, что нужно убивать.
Параллельные исследования по Ближнему Востоку показывают свою картину: рекрутинг ИГИЛ был наиболее успешен в районах с разрушенной экономикой, авторитарным управлением, недавним опытом войны и коллективной травмы. Глубокое религиозное образование как раз снижает вероятность радикализации — потому что человек, серьёзно изучивший фикх и тафсир, видит, насколько примитивна “теология” экстремистов.
Один из самых частых упрёков: “Почему мусульмане молчат?”. Они не молчат — просто их голоса в основном не попадают в новостной шум.
В 2005 году более 200 мусульманских учёных из 50 стран приняли Амманское послание — документ, прямо отвергающий обвинение мусульман в неверии (такфир), легитимизацию террора и использование религии для политического насилия. Подписали его все основные суннитские и шиитские школы.
В 2014 году более 120 ведущих мусульманских учёных написали Открытое письмо аль-Багдади — лидеру ИГИЛ — в котором детально, по пунктам, опровергали религиозные претензии этой группировки, ссылаясь на Коран, хадисы и классический фикх. Письмо подписали грантовые шейхи Аль-Азхара, верховные муфтии нескольких стран, профессора крупнейших исламских университетов.
Аль-Азхар — старейший и самый авторитетный исламский университет мира, основанный в 970 году в Каире — последовательно квалифицирует ИГИЛ как преступную организацию, а не исламскую. Отдельные фетвы против терроризма выпустили муфтии Саудовской Аравии, Египта, Турции, Индонезии, России. В 2016 году крупнейшая мусульманская организация мира — индонезийская Нахдатул Улама с примерно 90 миллионами членов — провела специальный конгресс в Джакарте, осудивший экстремизм и сформулировавший концепцию “Ислам Нусантара” — мирной, плюралистической исламской традиции.
Эти усилия редко попадают на западные новостные ленты, но они есть и масштабны.
Важно разграничить две разные позиции. Одно дело — критически анализировать конкретные интерпретации, политические движения, исторические эпизоды, конкретные нормы фикха. Это легитимная интеллектуальная работа, которой занимаются и сами мусульманские учёные. Другое дело — представлять ислам в принципе как религию насилия, использовать отдельные эпизоды для очернения 1,9 миллиарда людей.
Вторая позиция не имеет под собой ни статистических, ни богословских, ни исторических оснований. Если применить такую же логику к христианству — взять Крестовые походы, инквизицию, религиозные войны Реформации, конфликт в Северной Ирландии, экстремистов сегодня нападающих на клиники по всему миру — можно “доказать” что угодно. Это не анализ, а пропаганда.
При этом честная мусульманская самокритика существует и нужна. Ведущие современные учёные — Тарик Рамадан, Халед Абу аль-Фадль, Юсуф аль-Карадави, Мухаммад Хашим Камали — открыто пишут о проблемах в современной мусульманской мысли, о наследии буквалистских интерпретаций, о необходимости пересмотра ряда классических норм через концепцию макасид аш-шариа. Это и есть здоровая внутренняя дискуссия.
Несколько данных, которые полезно держать в голове, когда заходит разговор на эту тему.
Согласно Pew Research, поддержка ИГИЛ в мусульманских странах в годы его пика никогда не превышала нескольких процентов и быстро упала практически до нуля. В Иордании, Ливане, Турции, Саудовской Аравии, Индонезии негативное отношение к группировке составляло 94-99%.
По данным START (Maryland), большинство жертв исламистского террора — мусульмане. Подавляющее большинство атак происходит в мусульманских странах, против мусульманских правительств и мирных мусульман. Это противоречит образу “исламского террора как войны против Запада” — реальный конфликт идёт внутри мусульманского мира, и линия фронта проходит между экстремистами и обычными мусульманами.
В США, согласно исследованию Charles Kurzman из Университета Северной Каролины, мусульмане ответственны за крайне малую долю террористических атак с 2001 года — притом что по абсолютным числам это сотни жертв, а основная часть терроризма в США за этот период — несвязанная с исламом (правый экстремизм, школьные стрелки, межличностные акты насилия).
Это не для того, чтобы преуменьшить реальные жертвы джихадистского террора — каждый убитый человек это трагедия. Это для того, чтобы видеть пропорции.
Что даёт нам разбор этой темы — независимо от религиозных убеждений?
Если тема заинтересовала, есть серьёзные книги, которые стоит прочитать:
Радикализм существует, но называть его “исламским” — значит дарить экстремистам легитимность, которой они на самом деле не обладают. Они не представляют 1,9 миллиарда мусульман, не следуют классической традиции и не имеют поддержки авторитетных институтов уммы. Они представляют сами себя — в чём, по большому счёту, и состоит проблема.
Понимание реальной картины — это первый шаг к разумному разговору. И мусульманам, и немусульманам этот разговор нужен.
Мир и благословение Пророку Мухаммаду ﷺ, его семье и его сподвижникам.
Если хочется задавать сложные вопросы об исламе, истории его интерпретаций, разнице между классическими школами и современными политическими движениями — на родном языке, спокойно, без осуждения и в любое время — для этого есть Уравнитель — Мусульманский AI.
AI-помощник на русском, который отвечает на вопросы об исламе по делу и без идеологических уклонов, плюс компас Кибла и таспих в одном приложении.
Получите достоверные ответы на вопросы об исламе, основанные на Коране и Сунне. Кибла, тасбих и AI-чат на 9 языках.
Скачать в App Store